Тибетский национальный гимн

Да воссияет свет Драгоценности, исполняющей желания, — учения Будды, Сокровищницы всех надежд, и принесет счастье и благо в мирской жизни и освобождение.

О Защитники, держащие драгоценный камень Учения, и все существа, берегущие Учение, да возрастет добродетель ваших деяний!

Твердо придерживаясь состояния, крепкого как алмаз, храните все стороны света с состраданием и любовью. Пусть над нашими головами пребывает благой Закон, наделенный сотней благих качеств, и пусть его могущество усиливается от наших благопожеланий.

Да распространится по трем провинциям Тибета новый Золотой век счастья и слава религиозно-мирского правления.

Да распространится Учение Будды в десяти сторонах света, и пусть все в мире наслаждаются счастьем и миром.

Пусть при помощи благого света Солнца Дхармы и благоприятных условий, существа, населяющие Тибет, всегда побеждают в борьбе против темных сил зла

Общество друзей Тибета

Тибет
Общество Друзей Тибета
Обратная связь

Ассоциация "Буддизм в интернете" Сайт журнала "Буддизм России"

Санкт-Петербургский буддийский храм «Дацан Гунзэчойнэй»





Индекс цитирования на Яндексе + Кто ссылается на сайт

продвижение сайта петербург



Главная | Гостевая книга | Ссылки | Наши Баннеры | Контакты
Ом Мани Падме Хум  
Главная страница / Далай-Лама XIV

Далай-Лама XIV

 
Его Святейшество Далай-лама XIV является духовным и светским лидером Тибетского народа. Он родился 6 июля 1935 года в крестьянской семье в Такстер — небольшом селении на северо-востоке Тибета. В возрасте двух лет он был опознан в качестве очередного перерождения своего предшественника, тринадцатого Далай-ламы.

Нынешний Далай-лама начал свое образование в возрасте шести лет и закончил его получением степени Геше Лхарампа (доктор буддийской философии), когда ему исполнилось 25 лет. В возрасте 24 лет он прошел предварительные экзамены в трех главных монастырских университетах: Дрепунге, Сера и Гандене. Завершающий экзамен прошел в Джокханге, Центральном монастыре Лхасы во время ежегодного праздника Монлам, проводимого в первый месяц каждого года.

В 1950 году, в возрасте 15 лет, Его Святейшество был призван к принятию всей полноты политической власти в Тибете перед лицом китайской угрозы. В 1956 году он отправляется в Пекин для мирных переговоров с тогдашним руководителем Китая Мао Цзе-дуном и другими лидерами Китая — Чжоу Эньлаем и Ден Сяопином. В 1956 году, во время визита в Индию по случаю 2500 годовщины со дня рождения Будды, он имел ряд переговоров с премьер-министром Неру и Чжоу Эньлаем по поводу положения в Тибете.

Его усилия по мирному разрешению китайско-тибетского конфликта потерпели неудачу по причине беззаконий, чинимых Китаем в Восточном Тибете, результатом которых стали народное восстание и движение сопротивления. Народное сопротивление распространилось и на остальные части Тибета, и 10 марта 1959 года в столице страны, Лхасе, началась массовая демонстрация с требованиями независимости Тибета, жестоко подавленная китайскими оккупациоными властями.

Его Святейшество был вынужден бежать в Индию. Около 87 000 тибетцев последовали за своим лидером на чужбину — в Индию, Непал и Бутан. К настоящему моменту в этих странах насчитывается более 130 000 тибетских беженцев.

Начиная с 1960 года Его Святейшество проживает в городе Дхарамсала, расположенном в Северной Индии, называемом теперь также "Малой Лхасой", и являющемся резиденцией Тибетского правительства в изгнании.

С первых лет своего изгнания Его Святейшество Далай-лама обращался в ООН по проблеме Тибета. Эти обращения имели своим результатом три резолюции, принятые Генеральной Ассамблеей в 1959, 1961 и 1965 годах, призывающих Китай к соблюдению прав тибетского народа, включая право на самоопределение.

Вместе с вновь созданным Правительством Тибета в изгнании, Его Святейшество решил, что его непосредственная задача на настоящий момент состоит в сохранении тибетских беженцев и их культуры. Им были организованы 53 поселения для проживания беженцев из Тибета. После того, как была создана необходимая экономическая база, он приступает к созданию автономной образовательной системы для того, чтобы дети беженцев могли получать полное обучение языку, истории, культуре и религии своей страны. Он открыл несколько институтов культуры для сохранения тибетского искусства и науки, традиций, насчитывающих 2000-летнюю историю своего развития, а также принял участие в восстановлении более чем 200 монастырей с целью сохранения обширного наследия буддийского учения, составляющего сердце тибетской культуры.

В 1963 году Его Святейшество обнародовал демократическую конституцию, основанную на принципах буддийской духовности, а также на Всеобщей Декларации прав человека, как основу будущего государственного устройства свободного Тибета. С этого момента Его Святейшество становится наиболее энергичным защитником идеи собственного политического становления общины тибетских беженцев, постоянно подтверждая свое намерение оставить свой политический пост после освобождения Тибета. В свете геноцида, развязанного китайским властями на территории Тибета, результатом которого стали смерть 1.2 млн. тибетцев, разрушение 6 254 монастырей и полное уничтожение традиционного тибетского общественного уклада, усилия Его Святейшества, направленные на сохранение и модернизацию тибетской культуры, сделали его в глазах тибетцев самым горяче любимым и значительным лидером в истории этой страны.

Его Святейшество продолжает выдвигать новые инициативы для разрешения тибетской проблемы. В 1987 году на Совещании по правам человека он выдвинул "План мира из пяти пунктов" в качестве первого шага по созданию в будущем на Тибете зоны мира, включающий в себя прекращение массовой миграции китайцев в Тибет, восстановление в этой стране основных прав человека и демократических свобод, прекращение использования Китаем территории Тибета в качестве места захоронения ядерных отходов, начало мирных переговоров по проблеме Тибета и установление добрососедских отношений между народами Тибета и Китая.

15 июня 1988 года в Страсбурге он выдвинул расширенный вариант "Плана из пяти пунктов" и предложил создание демократического Тибета на основе самоуправления "в сотрудничестве с Китайской Народной Республикой". Далай-лама подчеркивает, что "каков бы ни был исход переговоров с Китаем, тибетский народ должен иметь возможность сам избрать себе форму правления".

Начиная с 1967 года Его Святейшество Далай-лама предпринял ряд путешествий по всем пяти континентам, и к настоящему моменту побывал уже в 41 стране мира. Россию Его Святейшество удостоил своим визитом уже семь раз: трижды в советский период — в 1979, 1982 и 1986 годах; позднее, в 1991 и 1992 годах он посетил традиционные буддийские республики: Бурятию и Агинский Автономный Округ, Туву и Калмыкию, в 1994 году вновь побывал в Москве, и 1996 году посетил Москву по дороге в Монголию.

С момента первого приезда Его Святейшества на Запад в 1970 году сильно возросла его репутация как ученого и борца за мир. Многие Западные университеты присудили ему премии мира и ученые степени.

В ознаменование заслуг Его Святейшества в деле борьбы за мир и права личности ему были присуждены многочисленные премии и награды, в их числе: филлипинская премия имени Рамона Магсисея, Гуманитарная премия имени Альберта Швейцера в Нью Йорке, Премия имени др. Леопольда Лукаса, присуждаемая германским Университетом в Тубингене, Премия американского Конгресса за защиту прав человека имени Рауля Валленберга, французская "Премия памяти" фонда Даниэля Миттерана, "Премия лидера в борьбе за мир" американского Фонда ядерного века за 1991 год, "Премия объединенной планеты" Клауса Нобеля, США, Премия индийской Национальной мирной конференции "За мир и объединение" и Первая премия германского Фонда Статориуса.

Решение Норвежского Нобелевского комитета присудить в 1989 году Премию мира Его Святейшеству Далай-ламе вызвало одобрение всего мирового сообщества (за исключением Китая). По этому случаю Комитет подчеркнул, что "Далай-лама в своей борьбе за освобождение Тибета постоянно воздерживается от призывов к применению силы. Вместо этого он призывает к мирному решению, основанному на взаимной терпимости и уважении, с целью сохранения культурного наследия его народа.

Далай-лама последовательно воплощает в жизнь свою философию мира, в основе которой заложено глубокое уважение ко всему живому и чувство всеобщей ответственности в отношении всего человечества и всей природы.

По мнению Комитета, Далай-лама выступает с конструктивными и перспективными предложениями разрешения международных конфликтов, вопросов прав человека и глобальных экологических проблем".

Принимая премию от имени всех, кто подвергается гонениям в этом мире, тех, кто борется за свободу и работает ради укрепления всеобщего мира, а также от имени тибетского народа, Далай-лама заявил 10 декабря 1989 года в столице Норвегии Осло: "Получение этой премии служит подтверждением того, что используя в качестве своего оружия правду, смелость и решимость, Тибет добьется своего освобождения. Наша борьба должна быть ненасильственной и свободной от ненависти".

Во время своего визита в Институт Ламы Цонкапы в итальянском городе Помайя 18 мая 1996 года, в беседе с Организационным комитетом, Обществом буддистов Италии и членами Групп поддержки Тибета, Далай-лама сказал, что освобождение Тибета и буддийское учение находятся в тесной связи.

Вот его слова: "Я хочу поблагодарить всех тех, кто посвятил себя решению проблемы Тибета, моей страны. Освобождение Тибета и буддийское учение тесно связаны между собой. Они тесно связаны, поскольку, если Тибет сможет обрести истинное самоуправление, Дхарма Будды сможет выжить в этом мире... Если этого не произойдет, Учение погибнет. Поэтому неважно, являются ли те, кто посвятил себя решению тибетской проблемы, приверженцами Дхармы, поскольку так или иначе они действуют ей во благо.

Если нет связи между освобождением Тибета и Дхармой Будды, я также должен буду пересмотреть мою позицию, как буддийского монаха, занимающегося проблемой освобождения своей страны. Но я считаю, что такая связь существует. Я верю в то, что борьба моего народа, моей страны, является борьбой за выживание страны и народа, не имеющих иной помощи, кроме Дхармы Будды. И именно исходя из этого я совершаю все, что я делаю для Тибета"
.


=========

АВТОБИОГРАФИЯ ЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА ДАЛАЙ-ЛАМЫ ТИБЕТА

Далай-лама

Источник: журнал "Наука и Религия" № 2-8. 1998 г.
Он-лайн источник: пост админа
Moony на www.indostan.ru

СВОБОДА В ИЗГНАНИИ

Предисловие

Для различных людей «Далай-Лама» означает разное. Для одних это значит, что я – живой Будда, земное воплощение Авалокитешвары, Бодхисатвы Сострадания. Для других это значит, что я – «Бог-Царь». В конце 50-х годов это значило, что я – вице-президент Постоянного комитета Китайской Народной республики. А когда я ушёл в изгнание, меня назвали контрреволюционером и паразитом. Но всё это не то, что я думаю сам. Для меня «Далай-Лама» - это лишь титул, означающий занимаемую мной должность. Сам я просто человек и, в частности, тибетец, решивший быть буддийским монахом.

Именно как обычный монах я и предлагаю читателю историю своей жизни, хотя это отнюдь не книга о буддизме. У меня есть две основные причины для этого: во-первых, всё большее число людей проявляют интерес к тому, чтобы узнать что-либо о Далай-Ламе. Во-вторых, существуют определённые исторические события, о которых я хочу рассказать как их непосредственный свидетель.

Держатель Белого Лотоса

Я бежал из Тибета 31 марта 1959 года и с тех пор живу в изгнании в Индии. В период с 1940-1950-х годов Китайская Народная Республика совершила вооружённое вторжение в мою страну. На протяжении почти десятилетия, оставаясь политическим, духовным лидером своего народа, я пытался восстановить мирные отношения между нашими двумя государствами. Но эта задача оказалась невыполнимой, и я пришёл к печальному выводу, что извне смогу лучше служить своему народу.

Вспоминая то время, когда Тибет был ещё свободной страной, я понимаю, что это были лучшие годы моей жизни. Сейчас я определённо счастлив, но теперешняя моя жизнь, конечно же, весьма отличается от той, к которой меня готовили. И хотя, разумеется, нет смысла предаваться ностальгии, но, думая о прошлом, каждый раз я не могу не испытывать печали. Я вспоминаю об ужасных страданиях моего народа. Старый Тибет не был совершенным, но, тем не менее, можно по праву сказать, что наш образ жизни представлял собой нечто весьма примечательное. Несомненно, существовало многое, что было достойно сохранения и что ныне утрачено навсегда.

Я уже сказал, что слово «Далай-Лама» означает разное для разных людей и что для меня оно всего лишь название должности. «Далай» - это монгольское слово, означающее «океан», а «Лама» - тибетский термин, соответствующий индийскому слову «гуру», то есть «учитель». Вместе слова «Далай-Лама» иногда вольно переводят как «Океан Мудрости». Но мне кажется, это следствие недоразумения. Первоначально «Далай» было частичным переводом «Сонам Гьяцо», имени третьего Далай-Ламы: «Гьяцо» по-тибетски значит «океан». Далее досадное недоразумение происходит вследствие перевода на китайский язык слова «Лама» как «хо-фо», что подразумевает «живой Будда». Это неверно. Тибетский буддизм не признаёт таких вещей. В нём только признаётся, что определённые существа, одним из которых является Далай-Лама, могут выбирать способ своего перерождения. Такие люди называются «тулку» (воплощения).

… Несколько слов об истории буддизма в Тибете. Основателем буддизма было историческое лицо, Сиддхартха, которого признали Буддой Шакьямуни. Он родился более 2500 лет назад. Его учение, известное теперь как Дхарма, или буддизм, было введено в Тибете в IV веке нашей эры. Понадобилось несколько столетий, чтобы оно вытеснило исконную религию бон и прочно закрепилось, однако, в конце концов, страна настолько полно обратилась в буддизм, что буддийские принципы стали управлять обществом на всех уровнях. И хотя тибетцы по своей природе народ весьма агрессивный и воинственный, рост их интереса к религиозной практике был главным фактором, приведшим к изоляции страны. До этого Тибет являлся обширной империей, которая господствовала в Центральной Азии. На юге её территории охватывали большую часть Северной Индии, Непал и Бутан. Она также включала в себя многие китайские территории.

В 763 году нашей эры тибетские войска фактически захватили китайскую столицу, где добились обещания платить дань и прочих уступок. Однако по мере того как росла приверженность тибетцев к буддизму, отношения Тибета с соседями приобретали скорее духовный, нежели политический характер. Особенно верно это было в отношении Китая, с которым у Тибета установилась связь, как у священнослужителя с мирским покровителем – милостынедателем. Маньчжурские императоры, которые были буддистами, почитали Далай-Ламу как «Царя Проповеди Буддизма».

… Я считаюсь воплощением каждого из предшествующих тринадцати Далай-Лам Тибета (первый из них родился в 1391 году нашей эры), которые, в свою очередь, рассматриваются как воплощение Авалокитешвары, или Чэнрэзи, Бодхисатвы Сострадания, Держателя Белого Лотоса. Считается, таким образом, что я тоже воплощение Авалокитешвары, фактически семьдесят четвёртый в той линии преемственности, которая восходит к мальчику-брахману, жившему во времена Будды Шакьямуни. Меня часто спрашивают, действительно ли я верю в это. Не так просто ответить на этот вопрос. Но теперь, когда мне пятьдесят шесть лет, обращаясь к опыту своей текущей жизни и буддийской веры, я не испытываю затруднений в том, чтобы признать, что я духовно связан с тринадцатью предшествующими Далай-Ламами, и с Авалокитешварой, и с самим Буддой.

Конечно, пока я жил в Тибете, быть Далай-Ламой значило очень и очень многое. Это значило, что я жил жизнью, далёкой от тяжёлого труда и невзгод огромного большинства своего народа. Куда бы я ни отправлялся, всюду меня сопровождала целая свита слуг. Я был окружён министрами правительства и советниками, разодетыми в роскошные шёлковые одеяния, людьми из самых высокопоставленных семей страны. Моими постоянными собеседниками были блестящие учёные и достигшие высочайшего духовного уровня религиозные деятели. А каждый раз, когда я покидал Поталу, величественный, тысячекомнатный зимний дворец Далай-Лам, за мной следовала процессия из сотен людей.

Во главе колонны шествовал «нгапа», человек, несущий символическое «колесо жизни». За ним следовал отряд «татара», всадников, одетых в красочные национальные костюмы и держащих флаги. За ними носильщики, переносившие моих певчих птиц в клетках и моё личное имущество, завёрнутое в жёлтый шёлк. Затем шли монахи из Намгьела, личного монастыря Далай-Ламы. Каждый из них нёс знамя, украшенное священными текстами. За ними следовали конные музыканты. Потом ещё две группы чиновников-монахов, сначала подчинённые, выполняющие функции носильщиков, следом монахи ордена «Цедрунг», являющиеся членами правительства. Затем грумы вели коней из собственных конюшен Далай-Ламы, красиво убранных и осёдланных.

За этим шествовал другой строй коней, везших государственные знаки. Меня несли в жёлтом паланкине двадцать человек – офицеры, одетые в зелёные плащи и красные шляпы. В отличие от самых старших чиновников, носивших свои волосы подобранными кверху, у этих волосы были заплетены в одну косу и спускались на спину. Сам паланкин, который был жёлтого цвета (как признак монашества), поддерживали ещё восемь человек в длинных одеяниях из жёлтого шёлка. По бокам ехали верхом четыре члена Кашага, внутреннего кабинета Далай-Ламы, в сопровождении «кусун-дэлон» - главы телохранителей Далай-Ламы и «макчи» - главнокомандующего армии Тибета. Оба они маршировали, салютуя своими грозно поднятыми мечами. На них была военная форма, состоящая из синих брюк и жёлтого кителя, обшитых золотым галуном, на головах шлемы с султанами. Окружал главную процессию эскорт монашеской полиции – «синг-гха». Эти мужчины устрашающего вида были, по крайней мере, шести футов ростом, и тяжёлая одежда на вате придавала им ещё более внушительный вид. В руках они держали хлысты, которые пускали в ход не мешкая.

За паланкином следовали два моих наставника, Старший и Младший (первый из них был Регентом Тибета, пока я не достиг совершеннолетия), Затем шли мои родители и другие члены моей семьи, а за ними большая группа чиновников-мирян, знатных и простых вместе, располагавшихся по чинам.

Неизменно почти всё население Лхасы, нашей столицы, приходило, чтобы попытаться увидеть меня, когда бы я ни выходил из дворца. Стояла благоговейная тишина и часто в глазах людей были слёзы, когда они склоняли головы или простирались передо мной.

Эта жизнь очень отличалась от той, которую я знал, когда был маленьким мальчиком.

Я родился 6 июля 1935 года и получил имя Лхамо Тхондуп. Буквально это значит «Исполняющая Желания Богиня».

Мои родители были мелкими фермерами: я не называю их крестьянами, потому что они не были связаны с каким-либо хозяином; но они ни коим образом не относились к знати. Они арендовали небольшой участок земли и обрабатывали его сами. Главными зерновыми культурами в Тибете являются ячмень и гречиха, и их выращивали мои родители, да ещё картофель. Но случалось, что их труд за целый год шёл насмарку из-за сильного града или засухи. Кроме того, они держали некоторое количество животных, которые были более надёжным источником существования. Помню, у нас было пять или шесть «дзомо» (помесь яка с коровой), от которых получали молоко, и несколько кур-несушек. Имелось смешанное стадо примерно из восьми овец и коз, а у моего отца почти всегда были одна-две или даже три лошади, которых он очень любил. И, наконец, моя семья держала яков…

Большая часть того, что выращивали в своём хозяйстве мои родители, шла исключительно на нужды нашей семьи. Но порой отец сбывал зерно или несколько овец проходящим мимо кочевникам. В такой глуши деньги не в ходу, и сделки проходили обычно в виде обмена. Так отец мог обменять сезонные излишки на чай, сахар, хлопчатобумажную ткань, иногда на какие-нибудь украшения или железную утварь. Порой он возвращался с новой лошадью, что очень его радовало. Он хорошо разбирался в них и слыл в округе лошадиным лекарем.

Дом, в котором я родился, был типичным для нашей части Тибета. Он был построен из камня и глины в виде буквы «П» и имел плоскую кровлю. Единственной необычной его чертой являлся водосток из ветвей можжевельника, выдолбленных так, что получалась канавка для дождевой воды. Прямо перед домом, между двумя его «крыльями», помещался небольшой дворик, посреди которого стоял высокий флагшток с флагом, на котором были написаны бесчисленные молитвы.

Загон для животных находился за домом. В доме было шесть комнат: молитвенная комната с небольшим алтарём, где все мы собирались в начале дня совершения подношений; комната родителей; дополнительная комната, предназначавшаяся для гостей; кладовая для провизии и, наконец, коровник для скота. Спальни для нас, детей не было. Младенцем я спал с матерью, затем на кухне у очага. Что касается мебели, то стульев или кроватей мы не имели, но в комнате моих родителей и в комнате для гостей были возвышения для постелей. Имелось также несколько посудных шкафов, сделанных из ярко раскрашенного дерева. Полы тоже были деревянными, из аккуратно настланных досок.

Мой отец был человеком среднего роста, с очень вспыльчивым характером. Помню, однажды я потянул его за ус и хорошо получил за это. Тем не менее, он был добряком и никогда не держал зла. Мне рассказали интересную историю, происшедшую с ним во время моего рождения. Несколько недель он был болен и не вставал с постели. Никто не знал, что с ним такое, начали уже опасаться за его жизнь. Но в день, когда я родился, он без видимых причин вдруг пошёл на поправку. Это нельзя было объяснить возбуждением из-за того, что он стал отцом, ведь моя дала жизнь уже восьми детям, хотя выжило лишь четверо. Деревенские семьи, как наша, по необходимости считали нужным иметь большую семью, и моя мать родила в общей сложности шестнадцать детей, из которых выжило шестеро…

Моя мать, без сомнения, была из самых добрых людей, которых я когда-либо знал. Она являлась поистине замечательным человеком, И я совершенно уверен, что её любили все, кто её знал. Она была исполнена сострадания и не отпускала ни одного нищего с пустыми руками, даже если для этого приходилось отдать еду, необходимую для нашей семьи, так что мы оставались голодными.

Церинг Долма, самая старшая из детей, была на восемнадцать лет старше меня. Когда подошло время моего рождения, она помогала матери по хозяйству и взяла на себя роль повитухи…

Со своими тремя братьями я общался совсем мало. Тхупэн Джигмэ Норбу, старший, был уже признан воплощением высокого ламы – Такцера Ринпоче (Ринпоче – это духовный титул, буквально означает «драгоценный») – и находился в Кумбуме, знаменитом монастыре, расположенном в нескольких часах конного пути. Следующий брат Гьело Тхондуп был старше меня на восемь лет и ко времени моего рождения обучался в школе в соседней деревне. Только самый младший из старших братьев Лобсан Самтэн ещё оставался дома. Он был на три года старше меня. Но затем и его тоже отправили в Кумбум, и я почти знал его.

Конечно, никто не думал, что я могу быть чем-то иным, нежели обычным ребёнком. Было почти немыслимым, чтобы в одной и той же семье могли родиться больше одного «тулку», и, конечно же, родители никак не предполагали, что я буду провозглашен Далай-Ламой. Выздоровление моего отца явилось благоприятным знаком, но ему не придали большого значения…

Когда мне не исполнилось ещё трёх лет, в монастырь Кумбум прибыла поисковая группа, посланная правительством, чтобы найти новое воплощение Далай-Ламы. Сюда её привёл ряд знамений. Одно из них было связано с бальзамированным телом моего предшественника – Тхуптэна Гьяцо, тринадцатого Далай-Ламы, который умер в 1933 году в возрасте пятидесяти семи лет. Его тело было помещено на трон в сидячем положении, и через какое-то время обнаружилось, что его голова повернулась лицом с юга на северо-восток. Вскоре после этого Регент, сам, являясь высоким ламой, имел видение. Глядя в воды священного озера Лхамой Лхацо в южном Тибете, он ясно увидел тибетские буквы «Ах», «Ка» и «Ма». За ними последовало изображение трёхэтажного монастыря с бирюзово-золотой крышей, от которого шла тропа. Наконец, он увидел небольшой дом с водостоками странной формы. Он был уверен, что буква «Ах» означает Амдо, северо-восточную провинцию, поэтому поисковая группа была послана именно сюда.

Прибыв в Кумбум, члены поисковой группы почувствовали, что находятся на правильном пути. Они предположили, что если буква «Ах» относится к Амдо, то буква «Ка» должна обозначать монастырь Кумбум – который в самом деле был трёхэтажным и с бирюзовой крышей. Теперь осталось лишь найти гору и дом с необычными водостоками, и они стали обследовать близлежащие деревни. Когда члены группы увидели странные стволы можжевельника на крыше дома моих родителей, то наполнились уверенностью, что новый Далай-Лама где-то недалеко. Тем не менее, прежде чем открыть цель своего визита, они просто попросили остаться на ночлег. Глава группы, Кевцанг Ринпоче выдал себя за слугу и провёл большую часть вечера, наблюдая за самым маленьким ребёнком в семье и играя с ним.

Ребёнок узнал его и закричал «Сера-лама, Сера-лама!» Сера назывался монастырь, из которого был Кевцанг Ринпоче. На следующий день они уехали - но через несколько дней вернулись в качестве официальной делегации. На этот раз они захватили с собой некоторые вещи, принадлежавшие моему предшественнику, и несколько похожих вещей, но ему не принадлежавших. Во всех случаях ребёнок правильно определил вещи, которые принадлежали тринадцатому Далай-Ламе, говоря: «Это моё. Это моё». Поисковая группа почти уверилась, что нашла новое воплощение. Но был ещё другой кандидат, на которого следовало взглянуть, прежде чем выносить окончательное решение. Однако не прошло много времени, как новым Далай-Ламой признали мальчика из Такцера. Этим ребёнком был я…

Как только поисковая группа пришла к выводу, что ребёнок из Такцера – истинное воплощение Далай-Ламы, об этом было сообщено в Лхасу Регенту. Официальное утверждение должно было прийти через несколько недель. До тех пор мне полагалось оставаться дома. Тем временем местный губернатор Ма Буфэн стал чинить нашей семье неприятности. Однако, в конце концов родители отвезли меня в монастырь Кумбум, где я был торжественно принят на церемонии, которая происходила на рассвете. Я запомнил это, прежде всего потому, что удивился, когда меня разбудили и одели до восхода солнца. Ещё помню, что я сидел на троне.

Так начался довольно безрадостный период моей жизни. Родители пробыли со мной недолго, и вскоре я остался один в новом, незнакомом окружении.

В столицу я приехал спустя неделю после моего четвёртого дня рождения…

Путешествие в Лхасу продлилось три месяца. Я мало что помню, кроме огромного чувства удивления перед всем, что видел: огромными стадами диких яков (дронг), передвигающимися по равнинам, и не столь многочисленными табунами диких ослов (кьянг), перед внезапным промельком небольших оленей (гова и нава), которые так легки и быстры, что могли показаться призраками. Ещё мне нравились громадные стаи перекликающихся гусей, которые время от времени попадались нам на глаза.

Большую часть пути мы ехали с Лобсан Самтэном в особом паланкине, называемом «дрелжам», запряжённом парой мулов. Частенько мы спорили и ссорились, как все дети, и нередко доходило до драки, так что наше транспортное средство то и дело подвергалось опасности перевернуться…

Наконец наш отряд стал приближаться к Лхасе. К тому времени уже наступила осень. Когда оставалось несколько дней пути, группа высокопоставленных правительственных чиновников встретила нас и сопроводила до равнины Догутханг, в двух милях от ворот столицы. Здесь был поставлен огромный палаточный лагерь. Посредине находилось бело-голубое сооружение, называемое «Мача Ченмо» - «Великий Павлин». Мне оно показалось огромным, внутри него находился искусно вырезанный деревянный трон, который выносился для приветствия лишь тогда, когда ребёнок Далай-Лама возвращался домой.

Последовавшая за этим церемония, в ходе которой на меня возложили духовное руководство моим народом, продолжалась целый день. Помню я её очень смутно. Запомнилось только охватившее меня сильное чувство того, что я вернулся домой, и бесконечные толпы людей: я никогда не думал, что их может быть так много. По общему мнению, для четырёхлетнего возраста я вёл себя хорошо, это признали даже два высокопоставленных монаха, которые явились, чтобы убедиться, что я действительно являюсь воплощением тринадцатого Далай-Ламы. Затем, когда всё закончилось, меня вместе с Лобсан Самтэном отвезли в Норбулингку (что означает «Драгоценный Парк»), которая расположена к западу от самой Лхасы.

Обычно она используется только как летний дворец Далай-Ламы. Но Регент решил отложить официальное возведение меня на трон в Потале, резиденции тибетского правительства, до конца следующего года.

Таким образом, целый год я наслаждался свободой от всяких обязанностей, беззаботно играя с братом и довольно регулярно встречаясь с родителями. Это была последняя мирская свобода, которую я когда-либо знал…

Львиный трон

Зимой 1940 года меня призвали в Поталу, где я был официально введён на должность духовного главы Тибета. Мне не запомнилось ничего особенного в церемонии, сопровождавшей это событие, за исключением того, что я впервые сидел на Львином троне – огромном, инкрустированном драгоценными камнями и украшенном резьбой деревянном сооружении, которое стояло в зале «Сиши-пунцог» (Зале Всех Благих Деяний Духовного и Земного Мира), главном парадном покое восточного крыла Поталы.

Вскоре меня отвезли в храм Джокханг в центре города, где я был посвящён в монахи. Состоялась церемония, называемая «тапху», что означает «отрезание волос». Отныне я должен был брить голову и носить тёмно-бордовую монашескую одежду. И об этой церемонии я почти ничего не помню, только то, что увидев ослепительно яркие одежды исполнителей ритуальных танцев я совершенно забылся и возбуждённо крикнул Лобсан Самтэну: «Смотри сюда!»

Прядь волос мне символически срезал Регент, Ретинг Ринпоче, который, кроме того, что занимал должность главы государства до достижения мной совершеннолетия, также был назначен моим Старшим наставником…

Согласно древнему обычаю, я лишился своего имени, Лхамо Тхондуп, и принял его имя, Джампэл Еше, а также помню несколько других, так что моё полное имя стало теперь Джампэл Нгаванг Лобсан Еше Тензин Гьяцо.

Кроме старшего наставника, Ретинга Ринпоче, мне был назначен Младший наставник, татхаг Ринпоче, который являлся человеком в высшей степени духовным, а, кроме того, очень сердечным и добрым. После наших уроков он часто беседовал и шутил со мной, что я очень ценил. Кроме того, пока я был ещё мал, глава поисковой группы Кевцанг Ринпоче получил неофициальную должность третьего наставника. Он подменял первых, когда кто-нибудь из них был в отъезде. Кевцанга Ринпоче я особенно любил…

Кроме наставников, в мою личную свиту были назначены ещё три человека, все монахи. Это – «Чойпон Кхэнпо», Мастер Ритуала, «Солпон Кхэнпо», Мастер Кухни, и «Симпон Кхэнпо» Хранитель Одежд. Последним стал Кенрап Тэнзин, тот член поисковой группы, чьи пронзительные глаза произвели на меня такое впечатление…

Сразу после посвящения в монахи началось моё образование. Оно поначалу состояло исключительно в том, что меня учили читать. Лобсан Самтэн и я учились вместе. Я очень хорошо помню наши классные комнаты (одну в Потале и другую в Норбулингке). На противоположных стенах висели две плётки: одна из жёлтого шёлка, а другая кожаная. Нам сказали, что первая предназначалась для Далай-Ламы, а вторая – для брата Далай-Ламы. Орудия пыток нас обоих приводили в ужас. Один только взгляд учителя на ту или другую из этих плеток заставлял меня дрожать от страха. К счастью, жёлтую так никогда и не употребили, но кожаную раз или два снимали со стены. Бедный Лобсан Самтэн! На его горе, он был не таким прилежным учеником, как я. Я подозреваю к тому же, что били его, по старинной тибетской пословице: «Бей козу, чтобы овца боялась». Ему приходилось страдать ради меня.

Сама Потала была не только дворцом. В её стенах находились не только правительственные учреждения и бесчисленные кладовые, но и монастырь Намгьел (что означает «Победоносный») со 175 монахами и множеством молитвенных помещений, а также школа для молодых монахов, которым предстояло занять должности в «Цэдрунге».

Мне, ребёнку, предоставили личную спальню Великого Далай-Ламы Пятого, находившуюся на седьмом (верхнем) этаже. Она была ужасно холодная и сумрачная, и я сомневаюсь, чтобы ею пользовались со времён пятого Далай-Ламы.

В Потале я обычно вставал около шести часов утра. После одевания примерно час отводился на молитвы и медитацию. Затем в начале восьмого приносили завтрак. Он неизменно состоял из чая и цампы с мёдом или карамелью. Потом начинались утренние занятия с Кенрап Тензином. С того времени, как я научился читать, и до тринадцати лет это всегда были занятия по каллиграфии. В тибетском языке существуют два основных варианта письма: «у-чен» и «у-ме». Один - для книг, а другой – для документов и личной переписки. Мне необходимо было знать только «у-ме», но я самостоятельно довольно быстро выучил и «у-чен».

После каллиграфии шло запоминание. Оно заключалось в простом заучивании какого-либо буддийского текста с тем, чтобы потом повторять его в течение дня. Мне это казалось скучным, потому что заучивал я быстро и забывал.

В десять часов наступал перерыв после утренних занятий, и в это время происходило собрание членов правительства, на котором, несмотря на свой юный возраст, я должен был присутствовать. С самого начала меня готовили к тому дню, когда, кроме положения духовного руководства, я приму на себя и светское управление Тибетом. Зал в Потале, где проходили эти собрания, находился за стеной моей комнаты. Чиновники поднимались в него из правительственных учреждений, расположенных на втором и третьем этаже здания. Сами эти собрания были довольно формальными мероприятиями, во время которых распределялись текущие поручения, и, конечно же, часть этикета, касающаяся меня, соблюдалась очень строго. Мой гофмейстер, «Доньэр Ченмо», должен был заходить в мою комнату и вести меня в зал, Ге сначала меня приветствовал Регент, а затем четыре члена «Кашага», каждый в соответствии со своим рангом.

После утренней встречи с правительством я возвращался в свою комнату для дальнейших наставлений. Теперь со мной занимался Младший наставник, которому я читал наизусть отрывки, выученные утром во время урока запоминания. Затем он прочитывал мне текст на следующий день, сопровождая его подробными разъяснениями. Это занятие продолжалось примерно до полудня. В этот момент звонил колокольчик (он звонил каждый час – и только однажды звонарь забылся и прозвонил тринадцать раз!). Кроме того, дули в раковину. Затем следовал самый важный пункт в расписании юного Далай-Ламы: игры.

Мне посчастливилось иметь прекрасный набор игрушек. Когда я был маленьким ребёнком, один чиновник из Дромо, деревни на границе с Индией, частенько посылал мне импортные игрушки, а также ящики с яблоками, когда они были доступны. Ещё мне дарили подарки различные иностранные деятели, приезжавшие в Лхасу. Одной из любимых игрушек у меня был «конструктор», подаренный руководителем Британской торговой миссии, имевшей офис в столице. Становясь старше, я получал всё новые конструкторские наборы, и к тому времени, как мне исполнилось пятнадцать, у меня была полная коллекция «конструкторов», начиная с простейших и кончая самыми сложными.

Вскоре после часу дня наступало время лёгкого полдника. Потала была расположена так, что теперь, после полудня, когда кончались мои утренние занятия, комнату заливал солнечный свет. Но к двум часам дня он начинал угасать, и комната снова погружалась в тень. Я терпеть не мог этот момент: когда комната в ночь погружалась в полумрак, моё настроение тоже мрачнело. Вскоре после полдника начинались дневные занятия. Первые полтора часа отводились на общее развитие под руководством моего Младшего наставника. Он делал всё, чтобы привлечь моё внимание. Я учился безо всякого энтузиазма и не любил все предметы в равной степени.

Программа, по которой я учился, была та же, что и всех монахов, претендующих на степень доктора буддийских наук. Она была очень несбалансированна и во многих отношениях не подходила для главы государства во второй половине двадцатого столетия. Учебная программа включала в себя пять главных и пять второстепенных предметов; к первым относились: логика, тибетское искусство и культура, санскрит, медицина, буддийская философия. Последний предмет был самым важным (и самым трудным) и распадался, в свою очередь, на пять разделов:

«Праджняпарамита» - совершенство мудрости; «Мадхьямика» - философия Срединного пути; «Винная» - устав монашеской дисциплины; «Абхидхарма» - метафизика; «Прамана» - логика и эпистемология.

Пять «малых» предметов – это поэзия, музыка и драматургия, астрология, метрика и композиция, синонимы. На деле докторская степень присуждается только на основе буддийской философии, логики и диалектики. По этой причине до середины семидесятых годов я не занимался санскритской грамматикой, а некоторые предметы, такие как медицина, никогда не изучал иначе, чем неформальным образом.

Основу тибетской системы монашеского образования составляет диалектика, искусство диспута. Два участника диспута поочерёдно задают вопросы, сопровождая их стилизованными жестами. Задавая вопрос. Спрашивающий поднимает правую руку над головой и затем хлопает ею по вытянутой левой руке, топая при этом левой ногой. Затем он медленно убирает правую руку с левой, поднося её к голове своего оппонента. Человек отвечающий сохраняет пассивность и сосредотачивается на том, чтобы постараться не только ответить, но и побить оппонента его же оружием, а оппонент при этом всё время ходит вокруг него. Важным элементом этих диспутов является находчивость, и большой заслугой считается умение с юмором обратить постулаты противника в свою пользу. Всё это делает диалектику популярной формой развлечения даже среди необразованных тибетцев, которые хотя могут и не понимать интеллектуальных хитросплетений, тем не менее способны оценить юмор и зрелищную сторону. В старые времена можно было увидеть кочевников и других сельских жителей, приехавших в Лхасу издалека, которые проводили время, наблюдая за учёными диспутами на монастырском дворе.

Способность монаха к этой уникальной форме диспута является критерием, по которому судят о его интеллектуальных достижениях. Поэтому, будучи Далай-Ламой, я должен был не только получить хорошую подготовку в буддийской философии и логике, но и овладеть искусством диспута. Таким образом, в возрасте десяти лет я начал очень серьёзно изучать эти предметы, а в двенадцать мне назначили двух «ценшапов», знатоков, которые тренировали меня в искусстве диалектики.

Следующий час после первого из дневных занятий мой наставник посвящал объяснению того, как дискутировать на тему, которую мы проходили сегодня. Затем в четыре подавался чай. Если кто-то пьёт чая больше, чем британцы, то это тибетцы…

В Тибете чай по традиции пьют подсоленным и с маслом «дри» вместо молока. Получается очень хороший и питательный напиток, конечно, если он правильно приготовлен, но вкус его очень зависит от качества масла. Кухни Поталы регулярно снабжались свежим сливочным маслом, и чай заваривался великолепный. Только там я действительно наслаждался тибетским чаем. Сейчас я обычно пью чай по-английски, утром и вечером. Днём пью чистую горячую воду, эту привычку я приобрёл в Китае в пятидесятых годах. Может прозвучать банально, но это действительно очень полезно. Горячая вода считается первейшим средством в тибетской медицине.

После чая приходили два монаха «ценшапа», и следующий час с лишним мы проводили в обсуждениях таких абстрактных вопросов, как, например, природа сознания. Приблизительно в половине шестого дневные мучения наконец подходили к концу. Я не могу указать точного времени, поскольку тибетцы в отличие от многих других людей не придают большого значения смотрению на часы и всё начинают и заканчивают тогда, когда это удобно. Спешки всегда избегают.

Если это происходило в Потале, то едва только уходил наставник, я мчался на крышу со своим телескопом. Благодаря ему открывалась великолепная панорама Лхасы от медицинской школы Чакпори близ Священного Города – той части столицы, которая окружает храм Джокханг , - дальше. Однако меня больше интересовала деревня Шол, которая лежала далеко внизу у подножия Красной Горы, потому что именно там находилась государственная тюрьма и это было время прогулки заключённых по тюремному дворику. Я считал заключённых своими друзьями и пристально следил за их движениями. Они это знали и всегда, когда замечали меня, простирались ниц. Я знал их всех в лицо, всегда был в курсе, если кто-то освобождался или если прибывал новенький. Ещё я любил пересчитывать штабеля дров и кучи кормов, лежавших во дворе.

После этой инспекции у меня оставалось время ещё немножко поиграть в доме или порисовать, пока не наступало время вечерней еды, которую мне приносили вскоре после семи. Еда состояла из чая (неизменно), супа, иногда с небольшим количеством мяса, и простокваши, или «шо», а также представлявшего мне возможность выбора разнообразного хлеба, выпеченного моей матерью и присылаемого каждую неделю. Моим любимым хлебом был хлеб по-амдосски: это небольшие круглые хлебцы с твёрдой корочкой и воздушные внутри.

После еды я спускался по лестнице из семи пролётов во двор, где мне полагалось гулять, повторяя тексты и молитвы. Но, пока я был юн и беззаботен, вряд ли я когда-либо это делал. Вместо этого я проводил время в придумывании историй и предвкушал те, которые мне расскажут перед сном. Очень часто они были о сверхъестественном, поэтому в девять часов вечера в свою тёмную, населённую вредными тварями спальню прокрадывался совершенно перепуганный Далай-Лама. В оной из самых жутких историй рассказывалось о гигантских совах, которые хватали маленьких мальчиков после наступления темноты. В основе таких историй лежали древние фрески в храме Джокханг. Это заставляло меня очень точно соблюдать правило находиться в доме с наступлением ночи.

Моя жизнь в Потале, и в Норбулингке была очень монотонной. Её течение нарушалось только во время больших праздников или тогда, когда я уходил в затворничество. Во время последнего около меня находился один из моих наставников, а иногда и оба, или же это были другие старшие ламы монастыря Намгьел. Обычно я совершал одно затворничество в год, зимой. Оно продолжалось три недели, в это время у меня был всего лишь один короткий урок и мне не разрешалось играть на улице – только долгие молитвы и медитации, проводимые под присмотром. Когда я был мал, мне не всегда это нравилось. Я проводил много времени, глядя то в одно, то в другое окно, смотревшее на север, на фоне гор виднелся монастырь Сера. Южное окно выходило в большой зал, где проводились утренние встречи с правительством.

Этот зал был увешан коллекцией бесценных старинных «танка», обрамлённых шелками и изображавших жизнь Миларепы, одного из самых любимых духовных мастеров Тибета. Я часто рассматривал эти прекрасные картины. Хотел бы я знать, что с ними стало.

Во время моих периодов затворничества вечера были ещё хуже, чем дни, потому что именно в это время мальчишки моего возраста гнали коров домой в деревне Шол у подножия Поталы. Я хорошо помню, как сидел неподвижно в тишине сумерек, произнося мантры, и слышал песни, которые они пели, возвращаясь с близлежащих пастбищ. Не раз мне хотелось поменяться с ними местами. Но постепенно я стал понимать ценность затворничества. Сейчас бы я очень хотел иметь побольше для этого времени.

В основном я неплохо продвигался по учёбе у всех моих наставников, поскольку схватывал быстро. Я довольно неплохо соображал, что и обнаружил с некоторым удовольствием, когда меня свели с некоторыми из лучших тибетских учёных. Но большей частью я работал только до такой степени, чтобы не было неприятностей. Однако пришло время, когда наставники стали беспокоиться об уровне моих успехов. Поэтому Кенрап Тэнзин устроил поддельный экзамен, в котором я должен был соревноваться с Норбу Тхондупом, моим любимым уборщиком. Втайне от меня Кенрап Тэнзин предварительно его проинструктировал, и соревнование я проиграл. Меня это совершенно убило прежде всего потому, что унижение было публичным.

Хитрость удалась, и некоторое время я усердно трудился из одной только злости. Но в конце концов мои добрые намерения иссякли и всё снова пошло по-старому. Только достигнув совершеннолетия я понял, как важно для меня получить образование, и стал относиться к занятиям с подлинным интересом. Сейчас я жалею о своей лености в ранние годы и всегда занимаюсь по крайней мере четыре часа в день. Я думаю, только одно могло изменить моё отношение к учёбе в ранние годы – какое-либо настоящее соревнование. Поскольку у меня не было одноклассников, мне не с кем было себя сравнивать…

В этом же году закончилась мировая война, свирепствовавшая последние пять лет. Я знал о ней очень мало, только то, что когда она кончилась, моё правительство послало делегацию с подарками и поздравлениями британскому правительству в Индии. Члены делегации были приняты вице-королём лордом Уэйвелом. На следующий год в Индию снова была послана делегация, которая должна была представлять Тибет на конференции по азиатским связям.

… Я отправился с Татхагом Ринпоче в монастыри и Сера (которые расположены соответственно примерно в пяти милях к западу и в трёх с половиной милях к северу от Лхасы). В то время Дрейпунг являлся самым большим монастырём мира, в нём находилось свыше семи тысяч монахов. Сера был несколько меньше: пять тысяч монахов. Эти поездки ознаменовали мой публичный дебют в качестве диалектика. Я должен был дискутировать с настоятелями каждого из трёх колледжей Дрейпунга и двух колледжей Сера. Из-за недавних беспорядков были приняты особые меры по обеспечению безопасности, и я чувствовал себя неуютно. Кроме того, перед своей первой в этой жизни поездкой в столь великие оплоты учёности я очень нервничал. Однако оба они оказались мне знакомы, и я убедился в наличии некоторой связи с моими предыдущими жизнями. Эти диспуты, которые проводились перед аудиторией, состоявшей из сотен монахов, прошли достаточно благополучно, несмотря на то, что я очень волновался.

Приблизительно в то же время я получил от Татхага Ринпоче особое учение пятого Далай-Ламы, которое считается специально предназначенным для самого Далай-Ламы. Великий Пятый (как до сих пор его называют тибетцы) получил это учении в видении. В последующие недели у меня было несколько необычных переживаний, как правило, в виде снов, которым я не придал особенного значения, но которые теперь представляются мне весьма важными…

Тибетский календарь довольно сложен. Он базируется на лунном месяце. Кроме того, вместо столетий мы придерживаемся шестидесятилетнего цикла: каждый год цикла обозначен одним из пяти элементов в таком порядке: земля, воздух, огонь, вода и железо, - а также одним из двенадцати животных: мышь, бык, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, овца, обезьяна, птица, собака и свинья. Каждый из элементов повторяется два раза подряд: сначала идёт его мужской аспект, затем женский. Таким образом, они кончаются за десять лет. Затем первый элемент присоединяется к одиннадцатому и двенадцатому животному знаку, второй – к тринадцатому и четырнадцатому и так далее. Например, 2000 год нашей эры будет годом Железа-Дракона.

В течение столетий, предшествовавших вооружённому вторжению Китая в Тибет, наступление сезонов отмечалось многочисленными праздниками. Обычно они имели религиозное значение, но праздновались одинаково монахами и мирянами. Последние во время праздника ели, пили, танцевали и участвовали в играх, и всё это перемежалось молитвами.

Одним из наиболее важных событий такого рода был праздник Нового Года (или «Лоссар»), который приходится на февраль- март по западному календарю. Для меня основное значение этого праздника состояло в ежегодной публичной встрече с Нэйчунгом, государственным оракулом. Об этом я расскажу в следующей главе, но, главное, мне и правительству представлялась возможность получить через медиума (или «кутэна») советы от Дорже Дракдэна, божества-покровителя Тибета, по поводу наступающего года.

Был один праздник, который вызывал у меня самые разноречивые чувства. Это был «Монлам» - Праздник Большой Молитвы, - начинавшийся сразу же после Лоссара. Причина моего двойственного отношения состояла в том, что как Далай-Лама я должен был, несмотря на свой юный возраст, участвовать в самой главной церемонии. Кроме того, во время Монлама я неизбежно испытывал приступ инфлюэнцы, что и сейчас случается со мной каждый раз, когда приезжаю в Бодхгайю, - из-за пыли. Тогда это происходило потому, что моей резиденцией в это время являлись комнаты в храме Джокханг, которые были даже ещё более запущенными, чем моя комната в Потале.

Эта церемония (или «пуджа»), которой я так страшился, происходила в послеполуденное время в конце первой из двух недель, посвящённых Монламу. Она следовала после длинной лекции Регента о жизни Будды Шакьямуни. Сама пуджа длилась более четырёх часов, а после этого я должен был читать наизусть отрывок из Канона. Я так волновался, что не понимал ни слова из того, что говорилось до этого. Мой Старший наставник – Регент, Младший наставник и Мастера Ритуала, Одежд и Кухни – все были взволнованы в равной степени. Главная причина их тревоги заключалась в том, что во время церемонии я сидел высоко на троне и никто не мог подсказать мне, если я вдруг запнусь.

Но вспомнить свой текст было только половиной дела. Эта процедура длилась так долго, что у меня появился ещё один повод для страха: я боялся, что мочевой пузырь может не выдержать. В конце концов, всё проходило благополучно, даже самый первый раз, когда я был совсем юн. Но помню, что был ни жив ни мёртв от страха. Мои чувства были скованы до такой степени, что я не замечал ничего из происходящего вокруг. Я не замечал даже голубей, которые воровали подношение с блюд. Начинал замечать их я только на второй половине своей речи.

Когда всё это оставалось позади, я бывал безумно счастлив. И не только потому, что следующие двенадцать месяцев оказывались свободными от этого страшного дела, но ещё и потому, что затем следовал один из наилучших моментов жизни Далай-Ламы в течение года. После этой церемонии мне разрешалось ходить по улицам, чтобы я мог увидеть «торма», огромные, ярко раскрашенные скульптуры из масла, которые по традиции в тот день подносились Буддам. Разыгрывались кукольные представления, военные оркестры играли музыку, и повсюду люди были совершенно счастливы.

Последний день праздника Монлам посвящался уличным шествиям. Сначала процессия, во главе которой несли большую статую Майтреи, грядущего Будды, обходила по периметру старый город. Этот маршрут назывался «Лингхор»…

Вскоре после того, как статуя завершала свой круг, всё вокруг приходило в движение, потому что всеобщее внимание переключалось на спортивные состязания. Они включали в себя скачки лошадей и соревнования в беге участников из публики и служили для всех большой забавой. Скачки лошадей были довольно необычными, так как лошади были без всадников. Их выпускали под монастырём Дрейпунг, а конюхи и зрители направляли их к центру Лхасы. Перед прибытием лошадей начиналось соревнование претендентов на звание чемпионов по лёгкой атлетике: они бежали на более короткое расстояние, но тоже к центру города. Те и другие прибывали одновременно, и это часто приводило к забавной неразберихе. Но однажды произошёл злополучный случай, когда некоторые бегуны ухватились за хвосты пробегавших лошадей и шли на буксире. Сразу после окончания забегов гофмейстер обвинил в этом «преступлении» тех, кто в нём, по его мнению, участвовал. Большинство из них были моими служащими. Я был огорчен, когда услышал, что их, наверное, накажут. Но, в конце концов, мне удалось заступиться за них, хоть раз в жизни…

Из всех празднеств мне больше всего нравился фестиваль оперного искусства, который начинался в первый день седьмого месяца каждого года и продолжался неделю. Он включал в себя представления, которые давали труппы танцоров, певцов, музыкантов и актёров со всего Тибета.

Публика тоже приходила посмотреть представления, хотя в отличие от правительственных чиновников и аристократии у неё не было особых мест для сидения. Люди шли не только на просмотр представления, но также для того, чтобы подивиться на вельмож в их церемониальном убранстве. Народ также пользовался возможностью обойти вокруг Жёлтой Стены с молитвенным барабаном в руке. (Молитвенный барабан представляет собой цилиндр, в котором находятся молитвы, и его вращают, читая при этом мантры).

Приходили не одни только жители Лхасы; но и высокие задиристые кхампинцы с востока с длинными волосами, экстравагантно связанными красными лентами; непальские и сиккимские торговцы с юга; и, конечно же, мелькали щуплые фигурки крестьян-кочевников. Люди от души предавались забаве – тибетцы на это большие мастера. Мы большей частью совсем простые люди, которые ничто так не любят, как хорошее зрелище и добрую вечеринку. Даже некоторые монахи участвовали в веселье, хотя тайком и переодевшись.

Это было такое счастливое время! В период представления люди сидели и разговаривали: песни и танцы были настолько знакомы, что они знали все эпизоды наизусть. Почти все приносили закуски, чай и чанг, приходили и уходили, как кому вздумается. Молодые женщины кормили грудью своих младенцев. Дети бегали туда-сюда со смехом и воплями, останавливаясь только на секунду, чтобы вытаращить глаза на выход нового исполнителя, одетого в фантастический красочный костюм. При этом каменные лица одиноко сидевших стариков просветлялись, а старухи на мгновение прекращали свою болтовню…

Одним из других важных праздников, проводимых в течение года, был праздник Махакалы, который приурочивался к восьмому дню третьего месяца. В этот день официально начиналось лето, и все члены правительства переодевались в летнюю одежду. Именно в этот день я переселялся из Поталы в Норбулингку. В пятнадцатый день пятого месяца проводился «Дзамлинг Чисанг», Всеобщий День Молитвы, который отмечал начало продолжавшегося неделю праздника, когда большинство жителей Лхасы, которые не были монахами или членами правительства, поселялись в палатках на равнине за Лхасой, чтобы проводить время в пикниках и других совместных развлечениях. Я совершенно уверен, что некоторые люди, которые, казалось бы, никак не должны были участвовать в таких вещах, всё таки участвовали, но тайно, переодевшись.

Затем, в двадцать пятый день десятого месяца, день смерти Цзонхавы, великого реформатора буддизма в Тибете и основателя традиции гелугпа, проводилось особое празднество. Оно включало в себя факельные шествия и зажжение бесчисленных масляных светильников по всей стране. Это событие также знаменовало официальное начало зимы, когда чиновники переодевались в зимние одежды, а я с неохотой перебирался обратно в Поталу…

В октябре подтвердились наши худшие опасения. До Лхасы дошли сведения о том, что восемьдесят тысяч солдат НОАК переправились через реку Дричу к востоку от Чамдо. Китайское радио объявило что в годовщину прихода к власти коммунистов в Китае началось «мирное освобождение» Тибета.

Итак, удар был нанесён. Вскоре должна была пасть Лхаса. Мы не имели никакой возможности противостоять такому натиску. Мало того, что тибетская армия была немногочисленной, она страдала и от недостатка современного вооружения и почти полной необученности. К армии не проявлялось никакого интереса на протяжении всего периода регентства. Несмотря на свою историю, тибетцы, по существу, любят мир, а быть в армии означало находиться в низших слоях общества: солдаты считались кем-то вроде мясников. И хотя теперь всему по Тибету стали поспешно собирать дополнительные формирования и создали одно новое, всё же качество войск, выступивших навстречу китайцам, было невысоко.

Бесполезно рассуждать о том, каковы были бы последствия, если бы положение вещей было иным. Нужно только сказать, что китайцы потеряли большое количество солдат при завоевании Тибета: в некоторых районах они встретили отчаянное сопротивление и, кроме прямых военных потерь, очень страдали от трудностей снабжения и сурового климата. Многие умерли от голода; другие не могли перенести горной болезни, которая всегда мучает, а иногда просто убивает иностранцев в Тибете. Но что касается исхода боёв, то независимо от того, насколько велика или хорошо подготовлена была тибетская армия, в конце концов, все её усилия были бы тщетными. Ведь даже тогда китайское население более чем в сотню раз превышало наше.

Эта угроза свободе Тибета не осталась незамеченной в мире. Индийское правительство, поддержанное Великобританией, заявило протест Китайской Народной Республике и объявило, что это вторжение противоречит интересам мира. Седьмого ноября 1950 года Кашаг и правительство обратилось в Организацию Объединённых Наций с просьбой выступить в нашу защиту. Но, к несчастью, Тибет, следуя своей политике изоляции от мира, никогда не выказывал желания стать членом ООН, поэтому никакого результата не последовало, не было пользы и от двух последующих телеграмм, отправленных до конца того года.

Приближалась зима, новости становились всё хуже, и начали поговаривать о том, чтобы объявить о совершеннолетии Далай-Ламы. Народ начал выступать за предоставление мне светской власти на два года раньше положенного. Мои уборщики докладывали, что в Лхасе расклеиваются листовки, в которых ругают правительство и призывают к немедленному возведению меня на трон, и что народ поёт песни такого же содержания.

Люди разделились на две группы: в одной были те, возлагал надежды на моё руководство в этом кризисе; в другой – те, кто считал, что я слишком молод для такой ответственности. Я был согласен со второй группой, но, к сожалению, со мной не посоветовались. Вместо этого правительство вопросило оракула. Состоялась очень напряжённая сцена, в итоге которой, наконец, кутэн, пошатываясь под весом своего церемониального головного убора, подошёл к тому месту, где сидел я, и положил «ката», белый шёлковый шарф для подношений, на мои колени со словами: «Тху-ла-бал» - «Его время пришло».

Дело было за государственным астрологом – назначить день возведения меня на престол. Они выбрали 17 ноября 1950 года как наиболее благоприятную дату до конца года. Меня же такое развитие событий скорее опечалило. Ещё месяц назад я был беззаботным юношей, неторопливо ожидающим ежегодный оперный фестиваль. А теперь я оказался перед лицом перспективы возглавить свою страну, в то время как она готовится к войне. Но, оглядываясь назад, я вижу, что не должен был особенно удивляться: уже несколько лет оракул выказывал нескрываемое презрение к правительству, обращаясь в то же время ко мне с большим уважением…

В начале ноября, примерно за две недели до моего официального возведения, в Лхасу прибыл мой старший брат. Я почти не знал его. Будучи Такцером Ринпоче, он стал настоятелем монастыря Кумбум, где я провёл те, самые одинокие первые восемнадцать месяцев после моего обнаружения. Лишь взглянув на него, я понял, что он очень многое перенёс. Брат был в ужасном состоянии, крайне напряжён и встревожен.

По прошествии года, в течение которого брат видел, как его общину громят китайцы, он постепенно пришёл к выводу, что должен бежать в Лхасу, чтобы предостеречь меня об уготованной Тибету участи, если китайцы захватят нас. Единственным способом осуществить это было притвориться, что он принял их предложение. Потому брат, наконец, согласился на сделку с ними. Я слушал его, открыв рот. До сих пор я почти ничего не знал о китайцах. И ещё меньшее представление я имел о коммунистах, хотя и слышал, что они принесли страшные бедствия народу Монголии. Кроме того. Я знал только то, что собрал по крохам со страниц журнала «Лайф», номер которого попал в мои руки. Но теперь, благодаря брату мне стало ясно, что они не только не религиозны, но на самом деле препятствую религиозной практике. Я очень испугался, когда Такцер Ринпоче сказал, что наша единственная надежда заключается в том, чтобы добиться поддержки за рубежом и противостоять китайцам силой оружия...*

*- далее, пожалуйста, читайте на сайте indostan.ru